2533 год, атлантида-16 // киберпанк, подводный мир
until you stop breathing — you're not done
правила f.a.q. сюжет история мира псионика импланты тератоген корпорации гостевая роли нужные новости внешности
Лучшая цитата от Даны Тан
В конце концов, кто будет творить все эти вещи, если она останется на глубине? Управление батисферы переключается вручную, она оснащена вспомогательными средствами на случай повреждения, на каждом из тех, кто залезет внутрь, будет надет прочный гидрокостюм — словом, Дана рисковала не больше, чем в лабораториях «Церебро», или же — не больше чем любой сотрудник обслуживания внешней защиты поселений. И она могла бы сказать об этом Андреасу, но он знал обо всем ничуть не хуже, и... все равно бы волновался.
15-го ноября 2532-го года неизвестными было совершено дерзкое ограбление в правительственном секторе. Жертвой грабителей стал никто иной, как Бертрам Суини, предположительно — погибший на станции «Лонгин». Так как полный перечень имущества неизвестен, пока не удалось установить — пропало ли из квартиры Бертрама Суини что-то ценное. Так или иначе, грабители знали, на кого нацелиться: в связи с тем, что у Бертрама Суини не осталось родственников, как только его смерть будет подтверждена, всё его имущество будет утилизировано и распродано на аукционе.

Атлантида

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Атлантида » Сюжетные эпизоды » [28.02.2533] У бурных чувств неистовый конец


[28.02.2533] У бурных чувств неистовый конец

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

АРКА ХV: «RECOVERY»

http://ipic.su/img/img7/fs/Bezimeni-1(kopiya45)(kopiya).1553620219.png
Matthew Perryman Jones — Living in the Shadows
Действующие лица: Isaac Dickinson;
Дата и время: 28 июня 2533 года // 16:05;
Локация: исследовательская станция «Лаперузо»

Потери неизбежны, все что-то теряют. Говорят, что теряя, приобретаешь, но когда потери следуют одна за другой, в это не очень-то и веришь. Перестаешь верить. Может быть, потому что потеря вещи не то же самое, что потеря кого-то близкого. Смерть — необратимый процесс. Айзек Дикинсон это знает. Казайю Мизере не вернуть. Но можно вернуть свой нож: маркированные кодом вещи, сделанные на заказ, возможно отследить. Его местоположение известно давно, но, кажется, сейчас это стало особенно важно — вернуть хоть что-то.

Вводная:
Он проникает в систему тихо, но не как преступник, не как вор, который хозяйничает в чужой квартире. Это действия человека, не желающего разбудить спящего. Осторожные — как на цыпочках. Мягкая поступь из кодов и команд.
Вышедшая из западных доков субмарина берет скучный курс вокруг купола, таких курсов ежедневно прокладываются десятки: туристические лайнеры, частные корабли, грузовые судна, которым проще доставить товар по воде, чем тесниться на дорогах или запрашивать разрешения поднять допустимую высоту. Никто не хочет соседствовать с департаментом полиции, даже если с документами полный порядок. Стальной — так его называют — напротив, он хочет. Прямо сейчас он этим и занимается. Проникновение. Мягкая поступь из кодов и команд.
Он задает новый курс, пряча его глубоко в системе, подменяет понятия — так, чтобы казалось, что ничего не поменялось вовсе. На это уходит время, но оно того стоит. Стальной ждет завершения процесса, думая о том, считается ли это похищением.
Когда субмарина переходит на автоматическое управление, он занимает собой динамики и говорит:
— Спасибо за то, что нам не пришлось посылать за вами личного водителя, — голос Стального искажает программа, и тот теряет свои привычные мягкие тона. Его усмешка теперь становится похожей на скрежет.
Обратной связи не следует. Не зная, откуда говорят, сложно ответить.
Вместо этого Стальной представляет реакцию этого человека. Айзек Дикинсон. Спокойный, холодный, его лицо, которое ничего не выражает. Даже сейчас, когда это приглашение и правда слишком похоже на похищение.
Айзек Дикинсон напоминает программу.
Но в его исходный код, Стальной знает, уже влезли.
Субмарина плывет по курсу до определенного момента — пока не стыкуется с танкером: грузовой гигант берет субмарину в клещи, как маленькую рыбку под большой плавник. А потом — она исчезает, прячась в ангаре. Шлюз открывается, гостеприимно предлагая Айзеку Дикинсону свободу.
— В наших с вами интересах остаться незамеченными, — поясняет Стальной.
Танкер курсирует согласно плану. На борту несколько субмарин — то, что одна из них гражданская, значения уже не имеет. Территорию за тридцать километров от купола уже называют темной. В черной воде многое не имеет значения.
Но плыть до станции «Лаперузо» уже недолго.
На выходе Айзека Дикинсона уже ждут. Когда шлюз открывается, к нему заходит андроид — если Айзек Дикинсон не понимает это сразу, то точно, когда тот начинает говорить: рот андроида открывается, но голос исходит из внешних динамиков.
Стальной не хочет появляться перед Айзеком Дикинсоном сам.
— Я буду вас сопровождать, мистер Дикинсон, — сказал он. — Мы знаем, вы испытываете трудности из-за отсутствия имплантов. Могу я предложить вам помощь?
Андроид вытаскивает специально заготовленный блистер — без маркировок, без штрихкода. Как те, в которые пересыпают таблетки, когда не хотят, чтобы знали, что вынуждены принимать. Декоративные, если угодно. Как портсигары для смертельно больных.
— Это андгентармин SP+, его дают псионикам, работающим за куполом.

+1

2

Внешний вид.Инвентарь: талисман.

В это утро в доках собирается слишком много людей. Айзек слышит, как у кого-то на руках кричит ребёнок, как увлечённо спорит пара, сидящая неподалёку — сегодня круизный лайнер «Король-Солнце» должен отплыть по новому курсу, поэтому в доках царит ажиотаж куда больший, чем можно было бы ожидать. Отец предлагает свою помощь дважды: но каждый раз, Айзек отказывается. Ему даже нравится ждать своей очереди, заняв место у большого аквариума, в самом углу. Единственное, о чём он беспокоится — так это о том, что субмарина с его номером вдруг окажется арендована. Но в конечном счёте Айзек беспокоится зря.

Ребёнок на руках у матери не успокаивается очень долго: он кричит пять или десять минут, а может быть и дольше — Айзеку трудно сосредотачиваться на времени. Он прикрывает глаза, немного припухшие из-за подскочившего давления и старается уйти в себя как можно глубже, до того момента, как его не вызовут к стойке регистрации. Очередь тянется, наконец объявляют посадку на борт лайнера, а Айзек всё ещё слышит крики ребёнка в ушах. Он не жалеет себя, раз за разом представляя, как кричал Казайя.

Ему было больно — это Айзек знает наверняка.

Как-то раз, один из чистильщиков пошутил, что у Айзека нет поводов посещать Мемориал, потому что он слишком тщательно занимается подготовкой и инструктажем каждого нового сотрудника: но теперь находится иной повод. Повод приносить фиалки, оставляя их у каменной плиты, принадлежащей Казайе Мизере. Забрать его прах из Мемориала Айзек не решается — не знает, как смириться со смертью, живущей в пустой комнате, которую Казайя совсем недавно занимал. Он всё время думает: «позже». Но это «позже» не наступает.

После — Айзек находит подсказку и дела захлёстывают его с головой, позволяя отвлечься хоть немного. Он не глуп — код на его ноже ощущается рельефом на ребре рукояти, ближе к лезвию. И те, кому достаёт ума отдавать приказы андроидам не способны допустить такую оплошность. Они знают о том, что почти все вещи, изготавливающиеся на заказ обладают уникальной подписью, по которой их можно отследить, если проявить достаточно упорства и задействовать некоторые ресурсы. И всё же, хозяева андроидов намеренно оставляют нож у себя.

Действия Калеба Болдуина — это приглашение на свидание. Новый жест всё ещё театрален, но не настолько — в нём неуловимо читается чужой почерк, чужая рука. Айзек долго ищет определение слову, крутящемуся на языке и в конце концов решает: «твёрдая». Кем бы ни были те, кто приглашает его теперь, они настроены серьёзнее человека, исполнившего для них первую увертюру.

Они называют себя «Харибдой». Айзек не спешит называть их вовсе.

Когда приходит время, Айзек подходит к девушке у стойки регистрации и находит в себе силы улыбнуться ей. Он выглядит так, словно последних нескольких месяцев никогда не существовало: не было ни Калеба Болдуина, ни отстранения от службы, ни расставания с Гектором, ни смерти Казайи. Люди верят его улыбке и Айзек не чувствует ни единого угрызения совести за этот обман. В последнее время он не чувствует ничего или наконец понимает, что никогда и не чувствовал.

Эта новость не пугает Айзека, как и любые другие.

— Вы проследуете по своему обычному маршруту, мистер Дикинсон? — улыбается девушка в ответ и заправляет за ухо прядь волос. Взгляд Айзека цепляется за её светлые волосы и ярко-зелёные глаза. Девушка улыбается очень красиво и Айзек мягко говорит ей об этом, прежде чем ответить.

— Да, конечно. Тот же, что и в прошлый раз.

— В таком случае подождите минутку, и-и, готово. Ваш маршрут загружен, вы можете пройти в шестой зал. Наши сотрудники приготовят субмарину к отплытию в течение пяти минут.

— Спасибо, мисс Эбернети. — вежливо кивает Айзек и уходит, чувствуя меж лопаток её тёплый взгляд.

Те несколько минут, которые уходят у сотрудников на проверку субмарины, Айзек тратит с умом: он перебирает в уме информацию, которую ему удалось разузнать об Эммете Ньюмане и приходит к выводу, что на такого человека легко надавить. Едва ли у мистера Ньюмана под носом смогли незаметно гнездиться преступники. Едва ли он выкупил нож на чёрном рынке — досье ясно говорит о том, что Эммет Ньюман не обидит и мухи.

Айзек медленно вздыхает, упорядочивая мысли и думает о том, что вариантов не может быть больше двух: либо Эмметом Ньюманом манипулируют, либо он вовсе не тот, за кого себя выдаёт. Выбирая между этими предположениями, Айзек ставит на первое.

Когда он садится в субмарину и отдаёт компьютеру команду о погружении, то наконец вспоминает о таблетках. Они, должно быть, лежат в карманах старого пиджака, вместе с дозатором — Айзек не может вспомнить, оставил ли их случайно или специально не взял с собой. Ложь самому себе выходит нелепой: Казайя страдал, так почему ему самому теперь должно быть легко?

Эта мысль не успевает сформироваться до конца, а Айзек уже ощущает изменения. Его дыхание становится тяжёлым, немного сиплым, как только субмарина покидает пределы купола, а грудную клетку словно спирает со всех сторон. Давление океана причиняет Айзеку боль — но он всё ещё может её выдержать. И он держится: первые двадцать минут и последующие тоже. В тот момент, когда динамики начинают говорить, Айзек даже не пробует отвечать — его зубы сводит так, словно рот зашит плотной медицинской нитью.

Здравые мысли обращаются в кашу и Айзек почти гордится собой, когда ему удаётся вернуть себе подобие трезвости ума. Он чувствует себя немного пьяным — и невероятных усилий ему стоит сохранять привычную прямоту и осанку тогда, когда субмарина стыкуется с другим кораблём.

Шлюз открывается: Айзек сохраняет и ровную спину, и спокойное выражение лица. И только струйка крови, тянущаяся от носа к губам говорит о том, как страдает его тело.

— Доброго...дня. — произносит Айзек с едва заметной заминкой, потребовавшейся ему на то, чтобы привыкнуть к смене давления и обращает взгляд к лицу андроида. В том, что это андроид, нет никаких сомнений — впрочем, Айзек не испытывает к нему ни отвращения, ни симпатии. Он смотрит на андроида как на равного себе и медленно качает головой, отказываясь от таблеток.

Головокружение не даёт ему сдвинуться с места ещё несколько долгих секунд, но потом у Айзека получается взять себя в руки. Он подходит ближе, накрывая запястье андроида чуть дрожащей ладонью.

— Я благодарен вам за гостеприимство, но это лишнее. Перепады давления сейчас, полагаю, меньшая из моих проблем.
[icon]http://ipic.su/img/img7/fs/B7LWo.1554053956.jpg[/icon]

+2

3

Не стоило и рассчитывать, что тот примет помощь, но Стальной все равно уязвлено поджимает губы — лучшие побуждения не всегда нужны и не всегда к месту, да, он это понимает, как и то, что доверять тому, кто скрывается где-то там, следит через мониторы и прикрывается идеальной маской андроида, невозможно. И все же, совсем немного это его уязвляет. Наверное, потому что он наблюдает за Айзеком Дикинсоном достаточно давно, не только с того момента, как он взял его субмарину под контроль, в силу вступает чувство причастности — поэтому так и колет.

Но программа искажает голос, и его расстройство тонет в помехах:

— Понимаю, — и андроид кивает тоже, убирая блистер и жестом приглашая Айзека следовать за собой.

Воздух здесь стоит тяжелый, влажный, морской — пристыкованные субмарины разносят это, как заразу, и Стальной торопится увести Айзека наверх, к техническим комнатам, к каютам, к смотровой площадке. Возможно, даже слишком торопится. Он понимает это не сразу, быстрее реагирует андроид — когда Айзек вдруг останавливается, сгибается, пытаясь поймать ртом воздух.

Находится здесь для него — пытка. Но пытка добровольная, он выбрал это сам, и Стальной уважает его решение.

Андроид подхватывает Айзека, удерживая, и когда он говорит, Айзек слышит его настоящий голос:

— Держитесь за меня.

Есть что-то такое в том, чтобы говорить с андроидом. Люди привыкли к голосу «Посейдона», более продвинутому, более совершенному, воспринимаемому как должное, но когда слышишь андроида, эта разница ощущается — потому что перед тобой живая функционирующая реальность. Физическая оболочка словно подчеркивает вес этой потрясающей высокой технологии. Стальной многое бы отдал, чтобы однажды вот так, лицом к лицу, встретиться с самим Посейдоном. Посейдоном, без кавычек.

Боги должны ходить среди людей, иначе они их не поймут.

Айзек принимает помощь, вцепляясь в андроида, и Стальной перехватывает инициативу, обещая:

— На станции вам будет легче, — и запускает дополнительные двигатели: они шумят, гудят, отталкиваются от воды, разгоняя танкер сильнее.

Но чуть легче становится уже на смотровой площадке — Стальной специально открывает щиты, чтобы показать вид. Красота провала Видара — неоспорима, его края подсвечивают десятки мощных ламп, и пусть пока его не видно, этот свет, пробивающийся через черные воды, выглядит завораживающе. И, наверное, немного пугающе — потому что вокруг ни души, и даже за все время, пока они шли, им встречались в коридорах лишь рабочие дроиды.

Андроид усаживает Айзека на сиденье и садится рядом, как это сделал бы человек. Как это сделал бы Стальной.

— Мы знаем, что вы пережили, мистер Дикинсон. И соболезнуем, — говорит Стальной после недолгого молчания. — Мы могли бы помочь поймать того, кто это сделал.

+2

4

За всю свою жизнь Айзек так много слышал о том, что первый шаг — всегда самый трудный, что теперь он уверяет себя в этом. Андроид поворачивается спиной, отдаляясь от Айзека в мареве, сковавшем окруживший его мир темноты и металла, а Айзек стоит ещё несколько секунд — будто заколдованный и не может заставить себя сдвинуться с места.

Когда он всё-таки делает это, то отстаёт от своего проводника так сильно, что ему приходится догонять. Впрочем, Айзек почти не помнит, как делает это. Его восприятие раскалывается, а потом смешивается в один нескончаемый поток воды, уносящий разум за пределы сознания. В ноздри заползает солёный запах океана и въедается, кажется, даже под кожу. Айзек чувствует соль на языке, перекатывает её вместе со слюной и понимает, что мир ошибался: каждый новый шаг сложнее предыдущего.

И с каждым он справляется достойно, пока очертания помещений не теряют резкость окончательно. Лампы становятся одной длинной полосой и Айзек слишком поздно понимает, что давление сгибает его, вынуждая беспорядочно и отчаянно хватать ртом воздух. Воздух разряжен или его нет вовсе — горло сдавливает такой жуткий спазм, что у Айзека в уголках глаз выступают слёзы. Паника не приходит к нему, как пришла бы к любому другому и оттого, происходящее кажется особенно невозможным. Как нечто, что пролилось из старых снов в повседневность реальности.

Айзек спокоен — даже тогда, когда в его голове наконец пускает корни простая мысль: «я не могу дышать». «Я не могу дышать» — готов повторить он мертвенным, ровным тоном. Он — композиция, сыгранная на одной ноте. Бездарная и пустая, как души любителей современной поп-культуры.

Так Айзеку кажется. Так он думает, пока андроид не занимает всё пространство его взора: он вырастает тёмной стеной, подхватывая под руки и спасая от неизбежного падения. Проходит всего пара секунд — а для Айзека всё равно что вечность — и металлический пол, покрытый какой-то замысловатой сетью, кажется не таким близким, как раньше. Он перестаёт приближаться и Айзек позволяет себе прикрыть веки на мгновение, принимая помощь.

— Спасибо. — тихо говорит он тому, кто ему помогает — не тому, кто прячется в тенях, избегая встречи — и цепляется за одежду андроида пальцами. Они быстро белеют и Айзек почти не чувствует их, судорожно собирая ткань под короткими ногтями. А потом он выпрямляется, опираясь на изорванные останки собственной воли и больше не вытирает струйку крови, тянущуюся к губам. Вкус крови — столь же солёный, как и вкус океана.

Дальнейший путь почти перестаёт волновать Айзека. Он запоминает дорогу, осматривая каждый коридор и помещение, какие они минуют и больше не держится за собственную гордость так крепко — всё время его ладонь лежит на запястье андроида и он крепко сжимает её, едва ему вновь становится трудно дышать. Андроид не замечает давления пальцев, которое любой человек посчитал бы болезненным, но Айзек всё равно извиняется: его извинения — лёгкие прикосновения пальцев, почти поглаживания по искусственной коже.

Вскоре становится легче и в предложенное кресло Айзек опускается почти что без посторонней помощи. Ему кажется, что он усаживается словно больной — тяжело, опасаясь, что подведут ноги. Но никого это, кажется, не беспокоит. Никого, кроме самого Айзека, который даже не может возненавидеть собственную немощность.

Это кажется ему неправильным. И слишком естественным в то же время.

Айзек наконец обращает внимание на лучи, пронизывающие насквозь бесформенное тело темноты и уголки его губ немного приподнимаются в слабом намёке на улыбку. Лучи шарят по воде подслеповато, словно пытаясь отыскать то, что потеряли — и Айзек узнаёт в этой тщетности самого себя.

— Боюсь, ваше предложение не совсем корректно. — отзывается Айзек, обращая к собеседнику всё своё внимание. Он приходит в себя наконец и взгляд его голубых глаз возвращает себе непроницаемую пустоту.

— Как много вы знаете о моих потерях? — спрашивает он после и это не обвинение, отнюдь. В вопросе нет ни единого скрытого смысла, кроме простого желания получить достаточно развёрнутый ответ, который упростит дальнейший разговор для них обоих.
[icon]http://ipic.su/img/img7/fs/B7LWo.1554053956.jpg[/icon]

+1

5

Стальному хочется рассмотреть Айзека Дикинсона получше, и андроид послушно поворачивает голову, смотрит пристальнее — «пристальнее», в понимании машины это значит увеличить, взять в фокус, размывая все остальное. Стальной как будто смотрит на него в упор, настолько, что обжигает дыханием кожу. Нарушение личного пространства, которое никогда не заметят.

— Тогда и ваш вопрос не совсем корректен, — отвечает Стальной, в его голосе проскальзывает усмешка, но она тоже, как и все, искажается, больше напоминая скрежет. Стальной мысленно сравнивает с себя со старой механической вороной — на ее карканье, вот на что это похоже. — Потери могут быть и расставанием, а расставание может быть подобно смерти.

Стальной говорит об этом зря, он понимает это и осекается. Нервно стучит пальцами по приборной панели, ему хочется сгладить свою неловкость — неловкость от того, что он полез не туда, и он не находит ничего лучше, чем завалить Айзека Дикинсона информацией.

— Мы знаем достаточно, мистер Дикинсон. Ваша мать, Казайя Мизере, — он перечисляет только смерти. — Все убийства произошли в резервации. Для нас сложно работать там, где слишком много пси-энергии, но, как вы знаете, «Харибда» — многочисленна. Не все разделяют или хотя бы понимают наши мотивы, и все же, они могут что-то знать, они могли что-то видеть. Возможно, среди нас найдутся свидетели. В конце концов, — подытоживает Стальной свой монолог, — свидетели находились и тому, о чем даже никто не догадывался.

Пока он говорит, танкер уже подходит к исследовательской станции. «Лаперузо» кажется огромной, трудно поверить, что на ней работает всего один человек. Стальной невольно вспоминает Эммета Ньюмана — его теплую улыбку и открытый взгляд, скованность, когда тот оказывается среди людей, и так же невольно Стальной жалеет, что последнее время видел его только на платформерах, в его передачах и в интервью. Эммет Ньюман предпочитает жить в затворничестве. Стальной его понимает: всю свою жизнь, даже сейчас, не показываясь на глаза Айзеку Дикинсону, он прячется.

Это напоминает ему клетку. В такой клетке нет настоящих прутьев и замков — она открыта, но выйти из нее невозможно.

Срабатывает протокол стыковки, танкер замедляется, его потряхивает, когда он осторожно идет на сближение, и у них остается немного времени на то, чтобы закончить разговор. 

Хотя заканчивать Стальному не хочется.

Андроид кладет руку на плечо Айзека Дикинсона — жест такой человеческий, отеческий, его прикосновение кажется невесомым, несмотря на всю начинку, из который тот состоит.

— Так вы позволите мне помочь? — спрашивает Стальной, запоздало замечая, что впервые говорит «я», а не «мы».

+1

6

Айзек прекрасно понимает, к чему всё это. Желание показать свою осведомлённость — стандартный ход для любого оппонента, лучший способ загнать другого человека в ловушку. Конечно, он понимает, но усмешка в чужом голосе, искажённая помехами, проходится по нервам лезвием ножа. Его лицо неуловимо меняется: от благодарности, написанной на нём, не остаётся и следа, а взгляд Айзека приобретает странное, отсутствующее выражение. Он вдруг чувствует, что находится «не здесь» и «не сейчас». Айзек возвращается к воспоминаниям: к голосу Гектора, который знаком ему лучше, чем что бы то ни было ещё. Но хуже всего то, что он делает это не по собственной воле — его заставляют вернуться. И Айзек шумно сглатывает, отворачивая голову в сторону. Он больше не испытывает желания смотреть на андроида, но когда наконец находит силы для ответа, голос звучит ровнее и спокойнее, чем прежде.

Голос Айзека кажется безжизненным.

— Потери всегда остаются потерями. — возражает Айзек достаточно жёстко, чтобы показать, что этот вопрос не имеет к теме ни малейшего отношения. Он знает, почему потерял Гектора и знает не хуже, почему потерял Казайю. Он знает даже, кто в этом виноват — по крайней мере, может быть уверен сам в своих подозрениях. Потом — он слушает, не сводя взгляда с одной точки. И только спустя несколько минут, когда Айзек понимает, что не моргал всё это время, его глаза начинают неприятно ныть.

— Одного раза было вполне достаточно. — в конце концов отвечает Айзек. И хотя он не вкладывает в свою речь оскорблённые интонации, это всё равно звучит неправильно: словно какая-то лишняя нота разрушает чарующую красоту симфонии. Он решает, что подумает об этом в другой раз и поясняет, устало растирая глаза пальцами: — Достаточно было одного упоминания о том, что никто не должен был узнать, чтобы я понял, сколько вам известно.

Айзеку кажется, что он злится. Эти эмоции настолько правдоподобны, что он и сам в какой-то момент готов в них поверить: он представляет, как холодок покалывает кончики пальцев и как гневный жар разливается по телу, разгоняя кровь и путая мысли. Он представляет, но в действительности ничего не происходит. Он всё ещё чувствует неприятный запах соли, смешавшейся с кровью и вонью слегка подгнивших водорослей. Даже ладонь на своём плече Айзек ощущает куда явственнее, чем этот праведный, пусть и наигранный гнев.

Он кивает, так и не взглянув на андроида снова. В любом случае, он с самого начала знал, что это не будет легко. Айзек готов нести ответственность за это решение и начинает с малого: он позволяет анроиду помочь ему подняться.

Пользуясь его рукой как перилами, Айзек особенно остро ощущает себя дряхлым: гнев сменяется стыдом. Эмоции, к которым так привыкло его тело, словно бы живут сами по себе и Айзек даже не замечает, как краска заливает всё его лицо, когда ему всё-таки удаётся уверенно встать на ноги.

— Надеюсь, вы не станете уверять меня в том, что ваша помощь безвозмездна. — задумчиво добавляет Айзек, окидывая помещение взглядом как если бы прощаясь с ним. Танкер пристыкован и пути назад уже нет, но огни, мерцающие в чернильных водах провала, действуют на Айзека умиротворяюще. Он долго смотрит на них, пока наконец не понимает, что пора идти. То, как андроид подталкивает его к выходу — осторожно, словно бы опасаясь спугнуть, наводит на мысль о попытках дрессировщика укротить дикого зверя. Впрочем, Айзек не спешит себе льстить — в нём слишком мало от «дикого» в той же мере, как и мало от «зверя».

— Говоря от вашего имени, Калеб Болдуин хотел получить коды доступа. — сначала Гектор, теперь — он. Айзек видит разницу: в отличие от мыслей о Гекторе, мысли о Калебе больше не приносят ему столько боли.

+1

7

Стальной с силой трет лицо, понимая, что сгладить не получилось. Он безжалостно прошелся по больному и закономерно потерял расположение. Не этого ему хотелось. Какое-то время он молчит, динамик остается включенным, и слышно, как тот дышит, тяжело вздыхает — в этом наверняка проскальзывает что-то возрастное, даже старческое. Время берет свое, когда как человек только упускает. Стальной вздыхает снова и потом говорит:

— Прошу меня простить, мистер Дикинсон. Машинам тяжело понимать людей. И некоторым людям — тоже. У меня не было цели задеть.

Стальной говорит правду. Он уже не молод, должен быть мудрее, опытнее, но его жизнь сопряжена с сухими данными, кодами, ничем больше. Единственный раз, когда они дали полную картину — он и привел их сюда.

— Что касается моего предложения, то считайте, что долг уже уплачен.

Опираясь на андроида, Айзек Дикинсон выходит из стыковочного шлюза, попадая внутрь исследовательского центра, и Стальной камерами андроида следует за ним. Сразу становится очевидна разница давления и условий: они намного ближе к куполу, чем судовые корабли, Айзек должен это почувствовать. Помощь андроида не так уж и нужна, но тот все равно не отстраняется, давая Айзеку самому решать, готов он или нет.

Внутри «Лаперузо» похожа на все другие станции: «гостевой» док выводит в просторный зал, полный ответвлений коридоров, но на других станциях тут снуют люди, встречают сопровождающие, стоит охрана, висят указатели. Здесь же пусто, и один коридор не отличается от другого. Эммет Ньюман не нуждается в подсказках, его дроны — тоже. Стальной же просто следует планировке станции, уводя Айзека вглубь. Чему он не следует — вопросам безопасности. Он не проверяет Айзека на жучки, какие-то записывающие устройства, потому что оказывает доверие, и, скорее всего, Айзек также это понимает. Допустимый для «Харибды» риск — если кто-то рискует, то рискует только собой.

Металлическая обшивка коридоров сменяется деревом — они входят в жилой отсек. Вся мебель тоже из дерева. Бросается в глаза то, насколько хозяин «Лаперузо» привязан к природе: там, где можно обойтись без техники, он без нее обходится.

Их встречает один из обитателей — немецкая овчарка, собака с очень умными глазами. Она не подходит к ним, не прислушивается и не принюхивается, не виляет хвостом, оставаясь лежать возле дивана. Но она наблюдает.

— Сказать по правде, — нарушает молчание Стальной, — я не хотел бы, чтобы эта встреча случилась.

Он говорит это сейчас, потому что они уже почти пришли, и если даже Айзек спросит, у Стального не будет возможности ответить, почему.

Андроид останавливается у закрытой двери и отходит в сторону, освобождая дорогу. Стальной отключается от его камеры — и радужка глаз андроида на секунду подсвечивается неоном, затем, немного погодя, он отключается полностью, но успевает застать момент, когда Айзек заходит в комнату, небольшую библиотеку. Стальной догадывается, что тот, кого он там увидит, наверняка стоит у полок с книгами, вглядываясь в названия, написанные на корешках. Хорошо представляет, как тот оборачивается на Айзека и легко кивает, будто эта встреча одна из многих — повседневных, привычных. Наверное, все потому, что Росси и сам вне времени. Стальной чувствовал это с первого дня, как они встретились, и это чувство не отпускает его до сих пор. Сам для себя он объясняет это силой идеи — идеи могут прожить дольше обычных людей. «Харибда» ведь тоже воспользовалась этим, когда Калеб принес себя в жертву. Он стал идеей.

Последними, прежде чем отключиться, Стальной слышит слова:

— Здравствуй, Айзек.

+1

8

— Спасибо. — повторяет Айзек снова. Осторожное «кем бы вы ни были» остаётся недосказанным тогда, когда они наконец попадают на станцию и тогда, когда они проходят дальше. Даже от помощи андроида Айзек отказывается не сразу. Ему трудно признаться в этом, но такая холодная близость, обезличенная настолько, насколько это вообще возможно, успокаивает его.

Андроид смотрит только вперёд — Айзек, медленно выравнивая дыхание, следует его примеру.

Они проходят через стыковочный шлюз, зал прибытия, а потом теряются в лишённых указателях коридорах. Никто из них не задаёт вопросов и Айзек только кивает в ответ на извинения. Человек, управляющий андроидом, знает много, но едва ли ему известно, что гнев никогда не рождался в Айзеке и ему неоткуда знать, как он работает на самом деле.

Всё, что Айзек знает о ненависти и злости — получено от других. Едва ли этому человеку известно, что все его чувства — растения, пересаженные в бесплодную почву.

Когда они замедляют шаг, внутри у Айзека всё холодеет. Он не ждёт ничего хорошего ни от этих слов, ни от того, что будет после. И вместе с тем, он почти не удивляется, когда это происходит.

Вместо того, чтобы ответить, Айзек вздыхает. У него получается тяжело, быть может немного обречённо и первым делом, он делает шаг в сторону, укрываясь за стеллажами: с этого самого шага начинается его медленный путь к сердцу библиотеки. Он движется так, чтобы была возможность следить за Росси краем глаза, останавливаясь в просветах между полками и этого хватает, чтобы постепенно убедить себя — ошибки быть не может.

— Я рад тебя видеть, Росси. — Айзек не лжёт. Та жестокость, с которой с ним когда-то обошлись, конечно, не забылась — такое слишком трудно забыть — но обид не осталось. Айзек теперь не может и вспомнить, были ли они вовсе? Обиды — для него это большая роскошь. Росси, наверное, это было известно с самого начала.

Айзек старается уйти от этих мыслей: ему и раньше не нравилось гадать о том, чем Росси руководствовался или о том, что он чувствовал на этот счёт. Теперь это не имеет совершенно никакого значения — по крайней мере не больше, чем пыль на старом переплёте.

— Я много думал об этом. — вот что он говорит, останавливаясь у одного из стеллажей. Айзеку всё ещё тяжело: он хорошо чувствует полоску крови, присохшую к ямочке над верхней губой. Эта полоса стягивает кожу, отвлекает, но всё это мелочи в сравнении с тем, как сильно гудит его голова. Айзеку кажется, что внутри него воет ветер над разбушевавшимися волнами и ему приходится приложить немало усилий, чтобы собрать мысли воедино.

— «Харибда» не смогла бы существовать без ресурсов и кодов доступа, это стало понятно ещё тогда, когда на сцену вышли андроиды. Даже их первичное освобождение от контроля департаментов требовало бы участия со стороны. — Айзек тихо прислоняется к книгам лбом и его голос становится тихим — наверняка, Росси приходится подойти ближе, чтобы ничего не упустить. — Эммет Ньюман — хороший кандидат, как любит выражаться отец — «тёмная лошадка». Но у него нет нужных навыков, я проверил эту информацию много раз. В то время как и хакеры из трущоб не взялись бы за эту работу — никто из них не способен справиться с «Посейдоном».

Когда Айзек поднимает голову, то смотрит сквозь Росси, а не на него. Концентрируется на точке прямо над чужой головой. Скула у Айзека почему-то дёргается: так не должно быть.

— Тогда у меня на примете осталось только две кандидатуры. Два человека, достаточно осведомлённых, чтобы оказать «Харибде» теневую поддержку. — взгляд, которым Айзек наконец одаряет Росси всё ещё полностью пуст. — Одним из этих кандидатов был ты.

Айзек не говорит о том, что эта встреча избавляет Росси от слежки и долгого процесса расследования. Он никак не комментирует то, что Росси вообще пришло в голову связаться с этими людьми. Айзек даже не спрашивает, знал ли Росси о Калебе Болдуине, хотя эта мысль ранит его. У Росси хорошо получается: ранить.

Пожалуй, даже слишком хорошо.

Тогда Айзек думает, что именно поэтому, наверное, он предпочёл Гектора — потому что не хотел больше чувствовать боль. Хотя в конечном счёте избежать её у Айзека не вышло — с этим, наверное, нужно смириться.

«Нужно смириться» — хорошая мысль, но отчего-то именно она подводит Айзека к черте. Он смотрит на Росси минуту, две, пока наконец не замечает, насколько опасно подрагивает нижняя губа и насколько неприятно влага жжёт глаза. Пока не чувствует, что смертельно устал.

Он разжимает побелевшие пальцы, не сразу замечая силу, с которой цеплялся ими за стенку стеллажа и сползает вниз, в конце концов упираясь в дерево лбом. Это дерево — вот и всё, что разделяет их с Росси. Но сейчас даже оно кажется непреодолимой каменной стеной.

У Айзека не остаётся сил на слёзы, поэтому скоро они перестают сочиться, оставляя ему только беззвучные рыдания.

+1

9

Росси не оборачивался, хотя он прекрасно слышал — и то, как открылась дверь, и чужие медленные шаги. Не обернулся он и тогда, когда Айзек заговорил, раскрывая свои догадки и подозрения. Не потому, что оказался не готов, и не потому, что не хотел встречаться с ним взглядом. Росси задавался вопросом: а заметит ли он? Заметит разницу между тем человеком, который был знаком ему когда-то, и тем, какой он сейчас? Скорее всего, нет, этого даже не заметил Гектор. Это не то, что бросалось в глаза.

Ему говорили, что он зря затеял эту встречу, что потом он может пожалеть. Они тоже не замечали. Не осталось ничего, о чем Росси мог бы пожалеть.

Они называли это сиюминутным порывом, хотя все, что Росси делал, по сути, всегда и было ничем иным, как такими же сиюминутными порывами.

Они предупреждали, что это будет больно. Тут они были правы.

— Да, — согласился Росси со всем, что сказал Айзек.

Он взял с полки книгу, которую будто бы очень давно искал. Небольшой томик на страниц четыреста или пятьсот.

Повернувшись, он увидел, как Айзек оседает, безотчетно цепляясь за стеллаж, его щеки были влажными, плечи сотрясались. Айзек такого не заслуживал, но так, как бы ни хотелось другого, было необходимо.

Росси подошел ближе и опустился рядом с ним, на углу стеллажа, прижимаясь к нему спиной. Сел на пол и согнул ноги в коленях. Какое-то время молчал, прежде чем заговорить:

— Хочешь, я тебе почитаю? — спросил он, накрывая своей ладонью его. — Помню, тебе нравилось меня слушать.

Ответа не последовало. Вряд ли Айзек был в состоянии сейчас говорить, поэтому Росси принял это как согласие, раскрыл книгу одной рукой — где-то посередине.

— Когда-то один очень сильный человек создал титана, колосса, держащего на плечах весь мир, ему подчинялось все, даже беспокойный океан. Но однажды очень сильный человек уснул крепким сном — и не просыпался долгие годы. Проходили десятилетия, люди оберегали его покой по приказу наместника. Пока его рыцарь в одном из походов не нашел мальчика, в жилах которого текла кровь того самого очень сильного человека. Он думал, что это ключ. Многое произошло за то время, пока очень сильный человек спал. То, чего он не предвидел. Многое нужно было исправить. Но рыцарь знал, что, даже проснувшись, очень сильный человек не сможет этого сделать, потому что он остался в прошлом.

Он рассказывал, но было, должно быть, заметно, что его взгляд не бегал по строчкам. Росси не читал, да и книга, которую он держал в руках, нельзя было назвать художественной. «Анализ работы искусственного интеллекта», Роберт Браун. Случайный выбор.

— Он также знал, что магия крови — самая сильная. Колосс признает мальчика, если тот о себе заявит. Поэтому рыцарь взял мальчика под опеку, тайно, он вырастил его, познакомив с тем, как жил очень сильный человек. Научил тому, что тот знал и умел. Но это сломало мальчика, он больше не был тем, кем был. Рыцарь сделал все, чтобы сделать из него того очень сильного человека, и все, чтобы настоящий очень сильный человек никогда бы не проснулся. Никто не знал о подмене. Никто и не поверил бы в эту историю.

Росси закрыл книгу, как бы показывая, что она, история, закончена.

— Этого мальчика звали Чет Рейган, — сказал он, поворачиваясь к Айзеку. — Я тот мальчик, Айзек.

0


Вы здесь » Атлантида » Сюжетные эпизоды » [28.02.2533] У бурных чувств неистовый конец


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2019 «QuadroSystems» LLC